СЕГОДНЯ ГОСТЬ РУБРИКИ — ПИСАТЕЛЬ, ПОЭТ РАДИО, ВИННЫЙ КРИТИК И ЖУРНАЛИСТ ИГОРЬ ПОМЕРАНЦЕВ — НАПОЛНЯЕТ НАШИ БОКАЛЫ НАСТОЯЩЕЙ АКУСТИЧЕСКОЙ ПОЭЗИЕЙ НА СТРАНИЦАХ BZ.

Кажется, это был 1987-й. Десятый класс, выпускной, первая взрослая весна. Саундтрек каждого дня заполнен пробивающимися сквозь глушилки «вражескими голосами». Русская служба Би-Би-Си, равно как и «Радио Свобода», — мои первые университеты. Я узнавал своих учителей по голосам. Вот не спеша крадётся по парижским набережным голос Дмитрия Савицкого, под звук трубы Майлса Дэвиса вспоминает о знаковых встречах 60-х Леонид Владимиров, саксофонит Сева Новгородцев, и где-то рядом, под фортепианные концерты Курёхина, читает мои письма Алексей Леонидов…

И всё же одной из самых знаковых была встреча с Игорем Померанцевым. Он читал в эфире «Распад атома» Георгия Иванова. Эта книга, эти «апокалиптические» интонации врезались в память на долгие годы. Мой магнитофон сохранил звуки, а рука перенесла буквы на бумагу. Так мы познакомились на коротких волнах. Много лет спустя я оказался в Черновцах и в книжном магазине увидел «Распад атома». Я не знал тогда, что Игорь Яковлевич имеет непосредственное отношение к этому удивительному городу. В этом году мне повезло встретиться с ним вживую.

 

— Крылья в детстве у всех растут по-разному. Крылья вашего детства — зелёные, тминные, виноградные, спина отца, запах «Шипра», жуть газетных передовиц, пышущая жаром радиола, город, скроенный на вырост. И всё же что-то каждый раз ускользает из под пера?

— Я думаю, что для писателя очень важен языковой микроклимат, языковая флора и фауна. Моё детство прошло на Буковине, а Буковина — щедрый край. Там растут не только абрикосы, виноград и яблоки белый налив, — там пышным цветом всегда цвела речь. Это был край, где торговали и торговались. Ещё в XVII веке он был частью балканского мира, а Балканы всегда были миром купцов и перекупщиков, барышников и прасолов. Когда родители привезли меня в Черновцы, я испытал, говоря по-взрослому, лингвистический шок. Я вдруг обнаружил, что мои мама и папа свободно говорят на украинском языке. Это после Дальнего Востока, после Читы. В Чите мой отец работал в окружной газете «На боевом посту», а в Черновцах перешёл на украинский и работал в областной газете «Радянська Буковина». Мой отец родом из Одессы. Оказалось, что он говорит и на идише. Это тоже было для меня открытием. Другим открытием стала украинская речь. Причём в городе можно было услышать несколько украинских языков. Был буковинский украинский язык. Ещё был гуцульский, на котором писал гений гуцульского языка Василь Стефаник. Он впервые, кстати, опубликовался в черновицкой газете и первый сборник новелл «Синя книжечка» издал в Черновцах. Так вот — это не просто цветение, языковая флора и фауна, а это… Вот если бы Велимир Хлебников мечтал о таком дикорастущем детстве, то ему следовало бы вырасти, наверное, в Черновцах. Потому что теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что мне даром досталась славянская архаика. Когда говорят вместо «вниз» — «до долини», то это значит, что язык ещё не утратил связи с ландшафтом. Так говорят люди гор, люди Карпат. И твоя детская память всё это впитывает. Что-то подобное я позже открыл в поэзии Хлебникова. Ему тоже повезло с детством: он вырос на Астраханщине. Я люблю в языке архаику — первобытную, первичную. Она не порвала с почвой, с рельефом местности. Люблю язык, привязанный к земле и к небу. Главный урок словесности мне преподал не школьный учитель, а сам язык. Так что языковую прививку мне сделали ещё в детстве.

 

— В книге «Czernowitz. Черновцы. Чернівці» вы пишете о воздухе детства: «как пьян этот воздух, как кружится небо над головой». «Распад атома» Георгия Иванова — книга, с которой началось моё знакомство с вами в 87-м, открывается словами: «Я дышу. Может быть, этот воздух отравлен? Но это единственный воздух, которым мне дано дышать». Насколько на вас влияют почва и воздух?

— Это зависит от возраста человека. Есть выражение «душа нараспашку», — в детстве это не выражение, а состояние души. У тебя всё нараспашку: зрение, слух, обоняние. Каждый день в детстве — это день открытий. Мне было лет пять, когда я выглянул из окна и в палисаднике увидел грозди белого винограда, но подумал, что это град или крупные капли дождя. По Пастернаку: «так начинают жить стихом». От «винограда» рукой подать до «града», хотя у этих слов разная этимология. Я думаю, что только в детстве возможны такие открытия. Сначала — чувственные, после — эмоциональные, а потом, к десяти-одиннадцати годам, и психологические. Ты понимаешь близость близких, начинаешь понимать, что такое дружба. Ты ищешь тех, кто тебе близок. Говорить о том, что у жизни есть свои времена года — банальность: весна, лето, осень, зима. Все мои главные открытия совершались весной, то есть в детстве. С годами ты должен становиться на цыпочки, чтобы что-то разглядеть.

 

— Не помню, кто сказал: «Эмиграция для советского писателя есть всего лишь растянутая во времени пытка и в конечном счёте казнь». Мне кажется, это большая глупость. Человек может жить везде, где есть воздух и вода. Тем более оперировать такими понятиями, как «советский», «русский», — да какой угодно… Что для вас эмиграция?

— Для меня эмиграция была трудной. Это было связано с допросами в КГБ, обвинениями в «распространении антисоветской литературы», ну и прочими тогдашними прелестями. Мне тяжело дышали в затылок. И это было затхлое дыхание. Я думаю, что если бы я жил не в Киеве, а в Москве, то мной бы не заинтересовались. По московским меркам я был мелкий диссидент: самиздатчик, читатель вольной литературы. Но в Киеве в середине 70-х кого могли — уже посадили. Им же надо было кого-то сажать. У них было своё плановое хозяйство. Для меня всё это кончилось эмиграцией в Германию. У нас на руках был десятимесячный сын. Моей жене, Лине, было 22 года. Жить — значит совершать поступки. Мы учили язык, искали детских врачей, заполняли анкеты. Нам дали политическое убежище. Надо было зарабатывать деньги. Тогда-то я и начал сотрудничество с «Радио Свобода», с украинской и русской редакциями. Мне в голову не приходило, что можно лёгкой походкой важного советского писателя пройти по жизни. В Советском Союзе все социальные функции и репутации были какие-то фальшивые, скособоченные. Вот это было свойством советской жизни. А я оказался в обществе других горизонталей и вертикалей, в том числе социальных. И они были рациональные. Не было ложных репутаций. Ты можешь это делать — делай. Ты художник? Докажи, что ты художник.

igor_pomerancev_02

— Но ведь, по сути, ровным счётом ничего не изменилось с тех пор? Я имею в виду, что в Украине и в России всё остаётся по-прежнему в плане социальных дисфункций. На тех же позициях.

— Это зависит от нашей оптики. Что значит не изменилось? Вообще-то человек понимающий и стремящийся понимать видит прежде всего отличие, а не сходство. Ну да, у человека два глаза, две руки. Это очевидно. Вы назвали две страны: Украину и Россию. Я жил в Советском Союзе. Этого государства больше нет. Оно почило, ушло в подземный мир с его хтоническими кошмарами. Это огромная удача XX века — развал Советского Союза. Но вы назвали Украину и Россию, значит мы говорим о других реалиях. Украины прежде не было как государства, за исключением очень коротких периодов. А теперь это государство, и у него серьёзные государственные проблемы. Россия, помимо прочего, была и остаётся полигоном идеологем. Споры шли и в эмиграции. Александр Солженицын считал, что вся беда России в коммунизме, а его оппонент Андрей Синявский говорил: нет, копайте глубже, болезнь имеет исторические корни. Теперь видно, что Андрей Синявский был ближе к истине. Кроме того, тоталитарная система отличается от авторитарной, а мы сейчас говорим об авторитарной модели в России. Да и авторитарные модели разные в разных странах. Польша довоенная с Пилсудским и военной хунтой — это одно. Современная российская модель — это другое. Да, конечно, между ними есть немало общего, но Украина… Это творческий эксперимент Бога. На исходе XX века появилось огромное государство в Европе. Феноменальное явление! В Украине ничего не изменилось? Колоссальные изменения! Да возьмите хотя бы свободу слова, свободу глотки. Но как жить этому новому государству? На что опираться, если у него только этническое, фольклорное, культурное, языковое прошлое, а государственной традиции практически нет? Про Украину всё интересно, всё драматично.

 

— В одесском Зелёном театре на творческой встрече с вами неожиданно услышал определение «украинский писатель». Такое может быть? Подданный Британии, пишущий на русском, работник американской радиостанции?

— Вот к этому надо относиться с юмором, с иронией. Это проблема составителей энциклопедий. Ещё ни один писатель не стал талантливым, потому что он французский или американский. Для писателя самое главное — магический кристалл: есть он или нет. А как уж там писателя назовут — не так важно. Ну назовут меня украинским, русским или британским писателем. Или буковинским, или русинским. От этого я не стану талантливей. Мои книги не станут лучше. Всё меняется, даже энциклопедии. Коперник, например, был бы потрясён, прочитав о себе, что он польский астроном. Он был смешанного немецко-польского происхождения; ни одной строчки не написал на польском языке, прекрасно владел немецким, переводил с греческого. И, как гуманисты его времени, писал в основном на латыни. Понятия нации в нашем понимании во времена Коперника не было.

 

Себя вы считаете «современным европейским поэтом», «журналистом в классическом смысле слова», «шутом гороховым» и «поэтом радио». Насколько близки и перекликаются между собой звания поэта, журналиста, радиодраматурга и рядом стоящих виночерпия, симпосиарха или даже шута?

— Всё зависит от того, чего ты хочешь. Во-первых, надо что-то любить и чего-то хотеть. Без этого в тебе не будет ферментации, брожения. Мне не нравится словосочетание «формообразующая воля», но если у человека эта воля есть — он что-то вылепит, выдохнет. Я думаю, что в русско-украинском космосе я первым создал поэтическое радио. Я не о чтении стихов в эфире. Я об отношении к звукам как к эфирной, акустической ткани. Радио для меня — это не новости, аналитика и песенки. У радио есть свой язык: вот эти звуки, которые сталкиваются, трутся носами, дают друг другу затрещины. Тогда-то и рождается драматургия. Это надо услышать. Радио — вид искусства, и каждая передача может стать произведением искусства. Я не хвастаю. Я трезво оцениваю свои намерения и их реализацию. Да, я с увлечением работаю с языком радио уже три с лишним десятка лет. Можно по жизни пройти с белым флагом. А можно упрямо, как зрячий крот, рыть ходы, строить свои пещеры, свои воздушные палаццо. Всё дело в воле, желании, в любви.

 

— Вас называют основоположником русской винной критики. Если бы вы решили открыть ресторан, каким был бы марьяж представленных в нём еды и вин?

— Я бы никогда не решился на это, поскольку считаю себя человеком трезвым. Две трети ресторанного бизнеса убыточны, поэтому вкладывать деньги в ресторанный бизнес человеку со стороны, по-моему, бессмысленно. У меня вторичная роль в винной культуре. Я всегда скептически относился к литературным критикам. Жизнь мне отомстила: я стал винным критиком. В винной культуре главные люди — виноделы. Это как в литературе: главные люди — писатели и поэты, а не критики. Так что я «с боку припёка» в винной культуре. Но кто-то должен был придумать язык винной словесности. И я думаю, что современная винная критика, русская и украинская, кое-чем обязана мне. Когда я в конце 80-х — начале 90-х писал «Баскскую собаку» — повесть о вине (главный герой этой повести — вино из Риохи), то вынужден был волей-неволей придумывать лексику, язык описания вин. Эта проза стала языковым полем, на котором до сих пор выращивают винную терминологию. Мне сейчас всё это не очень интересно, я почти не пишу о вине. Всё, что я мог, я уже сказал. Я мечтаю издать четырёхтомник о влаге, воздухе, почве и огне, и моя винная проза и стихи стали бы одной из книг этой тетралогии. Но интереса к вину я не утратил. Мой роман с вином продолжается.

 

— Какую роль в таком случае можно отвести симпосиарху, человеку тостующему?

— Мы все знаем, что такое тамада. Это явление грузинской культуры, хотя само слово, кажется, персидского происхождения. Тамада объединяет вино и речь, вино и людей, вино и интеллект. Описание винных впечатлений и ощущений полней раскрывает красоту вина. Присутствие симпосиарха, то есть тамады на симпозиуме — на пиру, на греческом пиру, — это алиби всей винной культуры. Если эта культура неартикулирована, не имеет своего языка, то она превращается в чувственную утеху. Говоря о вине, мы придаём ему интеллектуальные смыслы, а интеллекту — чувственное измерение.

— Я всегда спрашиваю своих собеседников о кухне, об их кулинарных предпочтениях. Что сегодня вас увлекает в этой плоскости?

— Мы часто употребляем слово «диета». Под диетой греки не имели в виду ограничения медицинского характера, — они имели в виду правильное потребление пищи. Что значит «правильное»? Это употребление разнообразной пищи: фруктов и овощей, злаков, рыбы и мяса (в меру), оливкового масла. Здоровая пища — это разнообразная пища. Я люблю менять кухни и вина. Я люблю готовить. У меня сильный крен к средиземноморской кухне, а Средиземноморье — это не только море, но и горы. А горы — это баранина, овечий и козий сыры, копчёности (в меру). Это очень многоликий мир. По жилам этого мира текут вино и оливковое масло, которое в Древней Греции называли «жидким золотом».

 

— Какие вина порекомендуете к употреблению творческим натурам в качестве аккомпанемента к летним вечерам?

— Это зависит от компании, одинок ты или среди друзей, от того, как вы проводите время. Может быть, вы играете в шахматы, — тогда одно вино, пляшете и поёте — это другое, если это интеллектуальная беседа — третье. Винная культура — это целый мир. В нём живут. Там нет определённых инструкций, там очень многое зависит от твоей фантазии, импровизации, даже от твоих капризов. Сейчас у нас лето, жара. В жару я пью австрийские белые вина. Они душистые и приветливые. Но вечером, когда спадает жара, я пью лёгкое красное pinot noir, не обязательно бургундское. А к воскресному ужину — красное испанское Рибера-дель-Дуэро. Это река — Дуэро. Там работают отличные виноделы. Винная карта мира меняется, перекраивается. За ней нужен глаз да глаз!

 Автор: Эрик ЧАЙКОВСКИЙ

Фотограф: Милена ФИНДАЙЗ

Оставить комментарий

Войти с помощью: