Как часто, даже приезжая в необыкновенные места, мы ищем в окружающем пространстве черты знакомого и привычного, боясь потревожить себя слишком острыми впечатлениями… Макс Вайссенфельдт — немецкий барабанщик, вибрафонист, владелец рекорд-лейбла Philophon и настоящий исследователь музыки и звука, рассказал мне о своих открытиях, их истоках и планах на будущее.

 

— Ты постоянно испытываешь потребность уехать подальше от Берлина. И чаще всего это Африка. А были ли планы изменить привычное направление и посетить, к примеру, Одессу?

— Недавно я купил большую карту Европы и прикрепил на стене в своей студии. И вдруг на меня обрушилось что-то похожее на озарение: Восточная Европа — такая большая и ещё не открытая мной! На следующий день я позвонил коллеге и сказал: «У тебя есть бюджет в 500 евро, чтобы отправить наши пластинки в музыкальные магазины Прибалтики и Польши». Было интересно, как нас там воспримут. И оказалось, что там уже давно следят за нашим творчеством и покупают наши релизы. Было бы здорово туда приехать! Говорят, Восток — это новый Запад. Что бы это ни означало, ты знаешь наверняка, что в той же Одессе растёт интерес к музыке, которую издаём мы и наши коллеги. Энтузиазм в Украине велик; если вам нравится что-то создавать, окружающие помогают воплотить идею в жизнь. У Восточной Европы большой потенциал. Ни для кого не секрет, что Западная Европа истощена…

 

Расскажи о своих истоках.

— Я родом из Мюнхена. Это город-рай! В 70-х, 80-х и 90-х годах это было, пожалуй, самое приятное место на планете Земля. Я рос в огромном родительском доме с садом. У меня было детство, как у настоящего принца. А когда вырос — отправился на поиски чего-то нового, неизведанного. Так я оказался в Восточном Берлине. Меня и моих друзей, как магнитом, притягивали подпольные клубы и всё, что было не совсем легальным. Это было сумасшедшее время… Весь Восточный Берлин был словно большой детской площадкой, и нам было сложно бросить свои игрушки и уйти с этой территории.

 

И тем не менее однажды ты это сделал! Отправился в Гану, открыл новые имена в мире музыки, снял документальный фильм. Твои туры даже спонсировал немецкий культурный фонд…

— Этой истории уже 10 лет. Поначалу я не планировал делать фильм, в поездках записывал видео для себя. Ghana Panorama фильм о музыкальной культуре страны. Помимо портретов легендарных Эбо Тейлора, Ральфа Карикари и мастера-барабанщика Мустафы Тетти Адди он даёт более глубокое представление о важности музыки в повседневной жизни Ганы. Вся музыка, под которую мы любим танцевать, берёт начало в ритмах Западной Африки. Потом я хотел снять второй фильм, на севере этой страны, — и открыл для себя Guy One. Теперь играю с ним и даже сделал его суперзвездой в жанре традиционной музыки фрафра.

 

Как возникла твоя любовь к африканской музыке?

— Я учился в вальдорфской школе; по её правилам каждый ребёнок должен играть на музыкальном инструменте. А дома стоял огромный рояль XIX века, он очень хорошо звучал. Поэтому я стал брать уроки игры на фортепиано. Играл в основном классику — Моцарта, Баха; но без особого успеха. Я не любил играть по нотам. Однажды по Radio Bayern 3 я услышал MC Miker G & DJ Sven — трек Holiday Rap 1986 года. Мне было 12, и я так сильно полюбил эту песню, что захотел узнать, что такое хип-хоп. В моём окружении никто этого не знал. Рядом со школой был музыкальный магазин; продавец дал мне кассету Kurtis Blow. Я слушал её дома целыми днями, в полном экстазе. Самое забавное, что у всех ранних хип-хоп групп практически в каждом треке было пианино! Мама увидела в этом шанс мотивировать меня к игре на фортепиано и отправила в музыкальную школу. Преподаватель спросила, что я хотел бы выучить, и я не задумываясь ответил: хип-хоп пианино! Она понятия не имела, что это значит… Я пояснил: «То, что играют чёрные люди в Америке». Она всплеснула руками: «Аааа, блюз!» — и показала мне двенадцатитактовый блюз. Я играл на рояле дома и импровизировал: блюзовая пентатоника и всё такое… А в 14 лет сочинил с друзьями песню ‘East and West’ и записал на магнитофон брата. Это было 3 октября 1990 года, в день воссоединения Восточной и Западной Германии. West я подкорректировал в рифму с East — и получилось ‘East and Weast’. Это была первая записанная мной композиция.

 

Для тебя по-прежнему актуальна тема встречи Востока и Запада, Севера и Юга?

— Похоже на то! У моего брата была комната в подвале, с барабанной установкой. Я тайком слушал, как брат с друзьями репетируют, а потом начал играть на барабанах самостоятельно. Однажды барабанщик травмировал руку, и мне предложили заменить его на репетиции. Мне было 14, им — по 20; я знал каждую их песню наизусть. После репетиции друзья убедили брата взять меня в группу. Так по стечению обстоятельств я стал барабанщиком The Poets of Rhythm. Вскоре мы стали мюнхенской группой номер один, издали первую сорокапятку с двумя синглами. Мы играли и свои оригинальные вещи, и немного классики в стиле фанк и соул. А в 1992-м выпустили сорокапятку уже на собственном лейбле Hotpie & Candy. Каким-то образом она попала на Soulciety Records в Гамбурге, и нам предложили сделать полновесный альбом. Наш первый альбом ‘Practice What You Preach’ в 1993 году принёс нам международную известность. Мы отыграли много концертов в Германии, Швейцарии и Австрии, выступали в Италии, Франции.

 

И это была эра эйсид-джаза?

— Да, эйсид-джаз был на гребне волны. В то время гремели Galliano и Brand New Heavies. Они пытались и нас заставить принять эти правила игры, но мы принципиально не идентифицировали себя с эйсид-джазом. Он слишком квадратный, одомашненный; он старался понравиться, был этаким пай-мальчиком. Нам же нравилось оставаться дикими и настоящими. Мы всегда были и против техно: в словах «техно» и «соул» — очевидное противоречие. Я люблю музыку, которую рождает вибрация сердца, а не машин. Странно, что техно существует уже 30 лет. Мы живём во время быстро меняющихся парадигм, но техно не желает умирать. Посмотрите на время жизни рок-н-ролла: основная фаза была с середины 50-х до начала 60-х, всего 10 лет, а затем он трансформировался в поп, рок, фанк и соул. Но техно уже 30 лет работает с тем же принципом звука, что и прежде. Ты же знаешь эту фразу: «Если вы просыпаетесь утром и знаете своего врага, ваш день уже на пути к порядку». Так что хорошо, что техно всё ещё рядом!

 

И чем же закончилась история с The Poets of Rhythm?

— Мы играли ещё в 1996 и 1997-м, а потом наступил типичный кризис, ведь изначально мы были школьной группой, а тут немного повзрослели. Различия стали более явными, возникли идеологические конфликты, и всё предприятие рухнуло. Брат даже ненадолго уехал в Штаты. А я сделал свой проект Das Goldenes Zeitalter с певицей Байкой. Мы издали макси-сингл на Jazzman Records в 2002 году.

 

Разве она родом из Мюнхена?

— Родилась в Индии, выросла в Южной Африке, но её отец жил в Мюнхене. Она приехала и пошла в нашу школу, когда ей было 14 или 15 лет. А мне на тот момент было 18. Она познакомила меня со своим дядей Кристианом Бурхардом — идейным вдохновителем культовой немецкой джаз-рок группы 70-х Embryo. Их считали самой эклектичной из групп краут-рока, пионерами world music. Они были серьёзными исследователями музыки арабских стран и Индии. Вскоре он предложил мне присоединиться к Embryo. Я был с ними с 1999 по 2004 год, сыграл 500 концертов. Это был мой университет на колёсах. Кристиан Бурхард познакомил меня со многими аспектами не только музыки. Параллельно я работал с братом в проекте Whitefield Brothers, записали альбом в Нью-Йорке и издали на Soul Fire Records.

Как ты пришёл к музыкально-этнографическим исследованиям в Гане?

— Я всё это время коллекционировал пластинки, постоянно искал что-то новое и однажды обнаружил field recordings — полевые записи: это когда этнолог едет в джунгли или пустыню и записывает местную музыку, некоммерческий фолк. Такой альбом можно было купить за 3–5 марок. Сейчас в моей коллекции порядка 200 подобных альбомов со всего мира. Покинув Embryo, я побывал в Бирме; в Лондоне работал с Heliocentrics; гастролировал с The Poets of Rhythm по Европе. В Берлине играл в группе индонезийского композитора. А в 2010 году отправился в Африку, чтобы узнать больше об африканских полиритмах и барабанных хорах. Там я открыл для себя highlife в современном звучании. Интерес к этой музыке был одной из причин посетить Гану. Есть пьеса под названием City Highlife; услышав её, я понял, что завтра куплю билет в Гану.

 

А как родился Philophon?

— Я задумал проект с барабанным хором, прочёл книгу об управлении проектами. И мне так понравилось заниматься бизнесом, что я решил создать звукозаписывающую компанию. К тому же у меня появилось много нового материала. Так возникла идея запустить Philophon, и уже в 2013 году я занимался всеми делами в офисе, нашёл дистрибьютора и через год выпустил 3 сорокапятки с артистами из Ганы. Я не издаю материал, который сам не записываю. Приходят демо от разных артистов, но я объясняю: Philophon — это лейбл для собственного производства. Я всё ещё больше похож на музыканта и продюсера, чем на лейбл, поэтому не хочу других групп на Philophon. Это было бы катастрофой…

 

Тебя интересует вся Африка или какие-то особые регионы?

— Я укоренился в Гане. С 2010 по 2017 год я побывал там около 20 раз и провёл в общей сложности около двух лет. Это мой второй дом, особенно север Ганы. Там очень приятная природа, очень милые люди, и я просто обожаю всё, что связано с этим регионом! Там ещё многое предстоит открыть. В Гане более 80 языков, а это по крайней мере 80 музыкальных стилей. Я знаю только три из них…

На highlife сейчас обращают внимание многие исследователи…

— Этот жанр сперва называли palmwine music. Когда-то людей из Ганы отправляли в Северную Америку, и там они развили джаз. Со временем джаз распространился через Карибское море по островам и вдохновлял новый музыкальный жанр калипсо. Потом калипсо благодаря морякам переместилось в Западную Африку и превратилось в highlife в 20-х годах прошлого века. Но и он менялся с течением времени. В 60-х это был гитарный highlife, и это мой самый любимый highlife!

Беседовал Эрик Чайковский

 

Оставить комментарий

Войти с помощью: